– А теперь, Энтони, расскажи нам свою историю, свою собственную, о падении в эту бездну.., и восшествии из нее.

Хэрод едва заметно улыбнулся, уголки его губ поползли вверх.

– Ну, Джимми, я был молод.., впечатлителен.., хотел, чтобы мною руководили. Признаюсь, что соблазн этого образа жизни довольно долго вел меня вниз по темному пути. Многие годы.

– И ты получал за это мирское признание, – подсказал Саттер.

Хэрод кивнул и отыскал глазами камеру с красной лампочкой, после чего на его лице появилось выражение искреннего раскаяния.

– Как ты только что сказал, Джимми, у дьявола есть свои приманки. Деньги.., столько денег, Джимми, что я не знал, что с ними делать. Скоростные машины. Большие дома. Женщины.., красивые женщины.., знаменитые звезды с прославленными лицами и прекрасными телами.., мне только надо было снять телефонную трубку, Джимми. У меня возникло ложное чувство власти. Ложное чувство собственной высокопоставленности. Я пил и пользовался наркотиками. Дорога в ад может начаться даже с горячей ванны, Джимми.

– Аминь! – воскликнула толстая телезвезда. Саттер напустил на себя встревоженный вид.

– Но, Энтони, вот что действительно пугает.., то, чего мы должны больше всего опасаться.., ведь это люди, которые делают фильмы, так называемое кино для наших детей. Верно?

– Именно так, Джимми. И фильмы, которые они делают, продиктованы лишь одним соображением.., прибылью.

Первая камера загудела, предупреждая о крупном плане, и Саттер повернулся к объективу. Всякое спокойствие исчезло с его лица, теперь он напоминал ветхозаветного пророка – сильные скулы, темные брови, длинные волнистые седые волосы.

– И наши дети, дорогие друзья, получают грязь. Грязь и отбросы. Когда я был мальчиком.., когда большинство из нас были детьми.., мы собирали двадцатипятицентовики, чтобы сходить в кино.., если нам разрешали сходить в кино.., и мы шли на воскресный утренник и смотрели мультики...